Ярославская Духовная Семинария

Вы — соль земли… Вы свет мира… (Матф.5:13-14)

Киевская и Московская Русь: к вопросу преемственности

Опубликовано Фев 4, 2018 в © Протоиерей Василий Марченко, История (История Отечества) | Нет комментариев

Киевская и Московская Русь: к вопросу преемственности

“Откуда есть пошла Земля Русская?” – вопрос, некогда заданный преподобным Нестором Летописцем, не утратил своего современного звучания и в наши дни. В каждом из прошедших десяти столетий лучшие умы Отечества дерзновенно и добросовестно пытались дать ответ на этот вопрос. Представляется бесспорным, что в гипотетически найденном ответе имелась бы основа, могущая дать содержание и смыслы, актуализированные для каждого периода нашей истории и, более того, выявить во всей полноте корреляцию внешнего и внутреннего наполнения реалиями, в конечном счете сформировавшими не только древнерусскую государственность, но и Российскую государственность в целом.

По мысли И.Н. Данилевского, “пытаясь осмыслить историю нашей родины, мы неизбежно начинаем с истоков русской государственности, с Киевской Руси…И все же мы с непоколебимой уверенностью начинаем отсчет времени существования нашего государства именно с того времени и с тех территорий. При этом чаще всего опираемся на убеждение, что и та земля, и наша – в принципе, и есть Русская земля”. [1]

По сути, заданная система координат не является в буквальном смысле оригинальной, так как ею пользовались и продолжают пользоваться все исследователи понятийного содержания “Русская земля”. Прежде всего это касается исторической науки. Вопрос вопросов: в какой степени, в какой мере наше государство, достигшее безусловной централизации, является преемником Древней Руси? Более того, насколько современное российское общество наследует бытийность древнерусского общества?

Вопрос далеко не праздный! С 862 года и до нашего времени он занимал и занимает существенное место в том числе и в обыденном сознании.

Попытка обосновать преемственность Московской Русью Руси Киевской впервые активно начала предприниматься в пятнадцатом — шестнадцатом веках. Именно на это время приходится не только окончательное освобождение Руси от татаро-монгольского ига, но и беспрецедентное укрепление Московского государства. Особенно следует отметить, что данная попытка несла в себе и определенный характер презентации для внешних политических и государственных систем. В этой связи сочинение “Сказание о князьях Владимирских” занимает особое место. В нем проводится исторически выверенная линия, берущая свое начало в персоне императора Августа, далее его брата Пруса, восходящая к Рюрику, потом – к князьям Киевским, после к Великим князьям Владимирским, и, наконец, к князьям Московским. Зафиксированная линия будет затем присутствовать практически во всех летописных сочинениях и сводах. А в шестнадцатом веке станет, с одной стороны, фундаментом доктрины «Москва-Третий Рим», с другой стороны, вектором государственного развития Руси-России.

Необходимо добавить, что в отечественной литературе четырнадцатого — пятнадцатого веков речь о связи Киевской и Московской Руси велась прежде всего на языке генеалогического обзора. В дальнейшем этот язык стал обязательным для написания обширных сочинений публицистического и даже делового характера.

В «Слове о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русского» не только сравнивается князь Дмитрий Иванович Донской с князем и Крестителем всей Руси Владимиром, но и подчеркивается, что Московский князь происходит из великого рода древних князей «рюриковой крови», в их числе и первых русских святых-мучеников — Бориса и его брата Глеба: «Сий убо князь Димитрий родися от благородну и честну родителю — сын князя Ивана Ивановича и матере великыя княгини Александры. Внук же бысть православнаго князя Ивана Даниловича, събрателя Руской земли, корене святого и Богом насаженаго саду, отрасль благоплодна и цвет прекрасный царя Володимера, новаго Констянтина, крестившаго землю Рускую, сродник же бысть новою чюдотворцю Бориса и Глеба…». [2].

Особенно следует отметить, что летописец настаивает не только на генетической продолжительности и преемственности, но и, в первую очередь, на духовном родстве с теми предками, которые просияли как святые Божии человецы. Следствием чего видится особая благодать Божия, изливаемая на весь княжеский род, предназначенный Промыслом Божиим к государственному управлению. Наиболее ярко данная тенденция проявилась в величайших литературных памятниках той эпохи — «Задонщине» и «Сказании о Мамаевом побоище».

После 1453 года, когда под напором турок пал Константинополь и взоры всех православных обратились к Московской Руси, наши предки достойно ответили на вызовы времени. Во-первых, уже после Флорентийского собора, на котором была принята и провозглашена Уния, Русь провозгласила себя охранительницей и защитницей всей Полноты Православия. Этого заявления не оспорила ни одна православная держава, ни одно православное государственное образование. Во-вторых, Московская Русь в этой связи имела все основания притязать на свою исключительность не только среди православных стран, но и среди стран, исповедующих католическую веру. Очень важно отметить, что в государствах Западной Европы наследование монаршего трона лишь формально связывалось с исповеданием христианской веры, в обязанность монарха не входила необходимость жить по заповедям Спасителя. Правитель любого западноевропейского государства апеллировал лишь к своему происхождению, но не к образу жизни во Христе Иисусе. Таким образом, законность власти имела вектор, направленный в прошлое, вниз. Правитель Московской Руси обязывал себя сам и понуждался своими подданными следовать учению Христа так, как некогда следовали Евангельским Заветам его предки, стяжавшие святость. Таким образом актуализировалась необходимость не только хранить Веру Православную, но и жить по Вере. Данное обстоятельство обусловливало направление вектора законности власти — к вечности, в которой будут едины во Христе и сам князь, и его предки, вверх.

Законность такой власти в Русском государстве и обществе не подвергалась какому-либо сомнению. Более того, принятый государством и обществом вектор власти делал понятным и объяснимым принцип монархической автократии — самодержавность. Ведь только при условии неограниченной власти святого князя воцерковляется как должно сам народ и стремится к святости каждый подданный. Такое понимание феномена единоличной власти живущего Православием государя было откликом   характеристики, которую дал митрополит Иларион святому князю Владимиру: «благоверие его съ властию съпряжено». [3].

Напрашивается вывод, что средоточием русской истории был и является святой равноапостольный князь Владимир, а время, в которое он правил Русью как христианский государь, есть точка отсчета земной жизни Русского государства. В виде формулы это обозначено в предисловии к «Пасхалии» митрополита Зосимы: «…изъбра себе Господь Бог от идолопоклонник съсуд чист, благовернаго и христолюбиваго великого князя Владимира киевскаго и всея Руси, иже испытав о верах и приим славную веру Христову, и крестися святымь крещениемь в имя Отца и Сына и Святаго Духа, идолы же съкруши и неверныя в веру приведе, и просвети всю Русскую землю святым крещениемь, и приемь от Бога оружие непобедимо, одоление на врагы, и покори под нозе свои вся съпостаты, и утверди православную веру яже в Христа Бога, и наречен бысть вторый Констянтин». [4].

В самом конце пятнадцатого — начале шестнадцатого века в русской литературе появляются новые сюжеты, так или иначе свидетельствующие о значимости власти православного государя. Прежде всего сюжет, начертанный в Сказании о венчании на царство князя Владимира Мономаха. Характерно, что в нем присутствует своеобразная ретроспектива. Московская Русь осмысляется в реалиях Киевской Руси, которая для Москвы оказывается двойником. Как удачно заметил современный историк И. Н. Ионов, произошло смещение временных координат, анахронизм в этом аспекте выступает главным фактором, где «отличия нередко принимали форму тождества». Киевская Русь в представлении мыслителей Московского царства «фактически была… самоописанием Московской Руси, ее образом-эталоном». [5].

Далее в Послании Спиридона-Саввы время венчания на царство Владимира Мономаха явлено как собственно начало Российского самодержавия: «И от того часа тем венцем царьским, его присла великий царь греческы Костянтин Манамах, венчаются вси великие князи володимерские, егда ставятся на великое княжение русское, яко же и сей волный самодержъц и царь Великыа Росия Василие Иванович, вторый на десять по колену от великого князя Володимера Манамаха, а от великого князя Рюрика 20-тое колено, и братия его Ивановичи и Андреевичи». [6].

Данный сюжет получает свое естественное развитие во второй редакции послания князю Василию III, которое совсем недавно приписывалось старцу Филофею, в «Степенной книге», в «Казанской истории».

В переписке Ивана Грозного с Курбским тема нашла свое продолжение: «…наши государи от великого Владимера, просветившаго всю землю Русскую святым крещением, и до нынешняго государя нашего их волное царьское самодерьжство николи непременно на государьстве, и никем не посажены и не обдержимы, но от всемогущие Божия десницы на своих государьствах государи самодержствуют…». [7]. В 1577 году в грамоте, направленной Александру Полубенскому, царь отмечал, что святой князь Владимир «царским венцом описуется на святых иконах» [8]. Там же вспоминаются и прародители, князья, бывшие язычниками — Игорь и Святослав.

В «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона впервые была озвучена идея преемственности власти, ее передачи от отца к сыну: князь Игорь — князь Святослав — князь Владимир (Василий) — князь Ярослав (Георгий). Противополагая «мрак идольский» «зоре благоверия», митрополит Иларион не зачеркивал языческое прошлое в Киевской Руси, но и положительно характеризовал доблестные дела «невегласов». [9].

Многие примеры откровенно брались из литературы Киевской Руси. Например, пастырские послания «о укреплении на брань», имевшие своим адресатом Ивана Грозного.

Ранее архиепископ Ростовский Вассиан Рыло вдохновлял в «Послании на Угру» великого князя Ивана III, перед его сражением с «бесерменином» Ахматом: «И поревнуй преже бывшим прародителем твоим, великим князем, не точию обороняху Русскую землю от поганых, но и иныа страны приимаху под себе, еже глаголю Игоря, и Святослава, и Владимера, иже на греческих царих дань имали, потом же и Владимира Манамаха, како и колико бися съ окаанными половци за Русскую землю, и инеи мнози, иже паче нас веси». [10]

В сороковые годы шестнадцатого века архиепископ Новгорода Феодосий укреплял Ивана Грозного перед Казанской битвой и вспомнил князей Игоря, Святослава и Владимира, повторив сказанное Архиепископом Вассианом. Также новгородскиий Архиепископ Пимен в послании «О укреплении на брань с литовцами» писал: «Тако же бы ныне и тебе, государю нашему, Бог даровал якоже и преж бывшим во времена своя прародителем твоим, Великим Князем, иже не точию обороняху Росийскую землю, но и иныя страны приимаху под себя, их же глаголю, Игоря, Святослава и Владимера, иже и на греческих царех дани имаху…». [11]

 Для Грозного эти исторические примеры имели особо важное значение. Дело в том, что первый русский царь, официально на общегосударственном уровне принявший этот титул в 1547 году, считал себя прямым наследником князей домонгольской Руси и, таким образом, получал право на все отторгнутые владения.

С этой точки зрения идея киевского прошлого приобретала особый смысл. Она широко использовалась в дипломатической практике середины — второй половины XVI века. Ливонская война, например, считалась законной борьбой за возвращение «вотчин» Ярослава Мудрого. Ссылки на времена князя Ярослава вошли в практику дипломатических сношений со Швецией, когда подчеркивалось зависимое положение «варягов», которые, по мнению Ивана Грозного, должны «ссылаться» с московским князем и царем только через новгородское наместничество или признать себя подданными русского государя: «А что ты (царь обращается к шведскому королю Иоганну III) написал по нашему самодержьства писму о великом государи самодержце Георгии-Ярославе, и мы потому так писали, что в прежних хрониках и летописцех писано, что с великим государем самодержцем Георгием-Ярославом на многих битвах бывали варяги, а варяги — немцы, и коли его слушали, ино то его были…». [12]

Периодически на переговорах с польско-литовскими государственными деятелями возникали серьезные споры, осложнявшие ведение нормального диалога. Эти споры, подчас спровоцированные королевскими послами, приводили к тому, что московские должностные лица вынуждены были серьезно аргументировать внешнеполитические притязания Ивана IV. Задачу русского государя видели в собирании «вотчин», в справедливом возвращении тех городов, которые были утрачены Русью во времена монголо-татарского нашествия. Иногда на переговорах обсуждалась судьба древней столицы, Киева, который, как считал Иван IV, должен рано или поздно войти в состав Российского государства.

Идея древнекиевского наследия оказалась созвучной самым заветным чаяниям московских государей, отвечала их внешнеполитической доктрине. Этой идеологической концепции было суждено большое будущее. В полной мере программа возвращения утраченных «вотчин» князей домонгольской Руси была реализована лишь через сто с лишним лет, в совершенно иных исторических условиях.

Нельзя забывать и о том, что идея Третьего Рима способствовала дальнейшему включению в общий план вселенской исторической жизни, как ее представляли в XVI столетии, древнекиевского государства. Киевская держава рассматривалась как более древняя часть Московской Руси, а на материале домонгольского прошлого доказывалась справедливость учения о мировом «самодержавстве».

Теория династической преемственности власти стала краеугольным камнем официальной политико-правовой доктрины Московской Руси XV — XVI веков.

 Данная летописная традиция оказывается во многом не критически воспринятой в трудах историков-профессионалов XVIII-XIX вв. Практически все труды отечественных историков от В. Н. Татищева до В. О. Ключевского воспроизводят линейную систему развития отечественной истории от Древней Руси к Московской. С. М. Соловьев связывает их тенденцией борьбы родового и государственного начал, а В. О. Ключевский основу исторической линейности видел в поступательной колонизации Восточно-европейской равнины. Исключение составляли украинские историки-националисты. Так, М. Грушевский утверждал, что «законных преемников Киева следует искать в западных княжествах — Галиче и Волыни, впоследствии захваченных Литвой, поскольку именно здесь живее всего сохранились киевские традиции и институты». [13] Москва, по его мнению, являлась новым политическим образованием. Советская историческая наука основывалась на формационной теории, также задававшей линейное понимание исторического развития. В этой связи вопрос о культурной преемственности между Древней Русью и Московской оказывался второстепенным.

В рамках же цивилизационного подхода, получившего особое развитие уже в ХХ в., идея линейного поступательного развития, прежде всего в социокультурной сфере, была подвергнута сомнению. Пожалуй, единственным историком, который провел резкую грань между Киевской Русью и Россией был Л. Н. Гумилев. Он писал: “… легко обобщить различия между Киевской и Московской Русью, указать на два разных потока русской истории… Москва не продолжала традиций Киева, как это делал Новгород. Напротив, она уничтожила традиции вечевой вольности и княжеских междоусобиц, заменив их другими нормами поведения, во многом заимствованными у монголов, — системой строгой дисциплины, этнической терпимости и глубокой религиозности”. [14] Но взгляды Л. Н. Гумилева находятся во многом в рамках особой, совершенно оригинальной научной парадигмы. Как отмечал Л. Н. Гумилев: «В отличие от культурной традиции, традиция этническая – это не преемственность мертвых форм, созданных человеком, а единство поведения живых людей, поддерживаемое их пассионарностью». [15] Тем самым Л. Н. Гумилев биологизирует поведение человека, с чем нельзя согласиться, так как именно поведение человека, или даже стереотип поведения, по терминологии самого Л. Н. Гумилева, задается системой мотиваций, основанных в свою очередь на определенной системе ценностей, сакрализируемой Православием. Исходя из этого мы придерживаемся мнения, что нельзя проводить линии безусловной преемственности между Киевской и Московской Русью. В XIII — XIV вв. произошел весьма существенный сдвиг в системе ценностей, определивших и цивилизационные изменения.

В этой связи представляется обоснованной точка зрения   И. Н. Данилевского, который рассматривает ценности как совокупность значений и смыслов, которыми пользуется в повседневной жизни конкретное сообщество на данном этапе развития. [16]. Таким образом, именно в сфере изучения этой совокупности значений и смыслов может быть найден ответ на вопрос о соотношении Киевской и Московской Руси. Но пока удовлетворительного в этом смысле ответа в научной литературе нет. Так, И. Н. Ионов пишет: “В определенные периоды историкам казалось, что Древняя Русь домонгольского периода резко выделяется на общем фоне истории России, составляет …цивилизационный вариант ее истории. В определенной степени это верно. Древняя Русь в IX — XII вв. являлась периферией европейского мира и, отставая от него по уровню развития, в целом сохраняла возможности воссоединения с ним. Однако для этого требовались условия, которых Древняя Русь не имела”. [17].

Важно, что осмысление Православия, его значения и состояния, не оставалось неизменным на протяжении X — XVI вв. Начала православного мироощущения стали наиболее ярко проявляться с XIV в. Именно с этого времени, наверное, можно говорить о формировании особого, русского исповедования Православия, окончательно оформленного Стоглавым собором 1551 г. Данный вариант вкупе с концепцией “Москва – третий Рим” стали доминантой общественного и социокультурного развития Московской Руси.

 

Библиографический список

  1. Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков.М.1998 г., стр.78.
  2. цит. по Митрополит Макарий (Булгаков). История Русской Церкви. СПБ 1857 г., т.1, стр. 86.
  3. цит. по Митрополит Макарий (Булгаков). История Русской Церкви.СПБ 1857 г., т.1, стр. 112.
  4. цит. по Митрополит Макарий (Булгаков). История Русской Церкви.СПБ 1857 г., т.1, стр.151.
  5. Ионов И.Н. Российская цивилизация. М., 2002 г., стр.134
  6. цит. по Митрополит Макарий (Булгаков). История Русской Церкви.СПБ 1857 г., т.1, стр 128.
  7. цит. по Митрополит Макарий (Булгаков). История Русской Церкви.СПБ 1857 г., т.1, стр 129.
  8. цит. по Митрополит Макарий (Булгаков). История Русской Церкви.СПБ 1857 г., т.1, стр.211.
  9. цит. по Митрополит Макарий (Булгаков). История Русской Церкви.СПБ 1857 г., т.1, стр.221.
  10. цит. по Митрополит Макарий (Булгаков). История Русской Церкви.СПБ 1857 г., т.1, стр.243.
  11. цит. по Митрополит Макарий (Булгаков). История Русской Церкви.СПБ 1857 г., т.1, стр.345.
  12. цит. по Митрополит Макарий (Булгаков). История Русской Церкви.СПБ 1857 г., т.1, стр.371.
  13. Грушевский М.С. История Украины-Руси. Киев, 1994 г., т.6, стр. 96.
  14. Гумилев Л.Н. Этносы и антиэтносы. М., 1990 г., стр.118.
  15. Гумилев Л.Н. Этносы и антиэтносы. М.,1990 г., стр. 144.
  16. Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков. М., 1998 г., стр. 158.
  17. Ионов И.Н. Российская цивилизация. М., 2002 г., стр.177.

Оставить комментарий